Иногда самое трудное — не выстоять, а признаться себе, что ты больше не знаешь, куда идти.
Я долго пытался понять, с какого момента всё пошло не так.
Это был не один удар и не резкий обрыв.
Моя жизнь рушилась медленно, почти вежливо —
словно кто-то аккуратно убирал опоры одну за другой,
внимательно наблюдая, в какой момент я перестану держаться.
А я умел держаться.
Рано взял на себя ответственность.
Привык быть тем, кто решает, тянет, отвечает —
за семью, за работу, за чужие судьбы.
Чужая боль со временем стала моей профессией,
а собственная — чем-то второстепенным,
отложенным на потом, как будто она может подождать.
Сегодня у меня нет дома —
не в буквальном смысле, а в том, где это слово имеет вес.
Нет места, куда возвращаются не телом, а душой.
Нет привычного уклада.
Нет ощущения опоры.
В пятьдесят пять лет ты вдруг ловишь себя на том,
что сидишь в тишине и смотришь в стену.
И не понимаешь:
что дальше,
куда идти,
с кем говорить,
зачем вообще вставать утром.
Иногда в этой тишине приходят страшные мысли.
Не как решение —
как вопрос, брошенный в пустоту.
Когда человеку слишком долго больно,
он начинает думать не о выходе,
а о прекращении боли.
И в этот момент ты пугаешься сам себя.
Потому что всю жизнь был другим.
Тем, кто вытаскивал.
Тем, кто держал.
Тем, к кому приходили, когда не знали, что делать.
А теперь не знаешь ты.
И, пожалуй, самая тяжёлая точка —
это момент, в котором человек честно признаётся себе:
я не знаю, как быть дальше.
Об авторе
